_Пешкова.jpg

 

Светлана Пешкова

 

Сигареты, вино и намокшие спички

Возвращаюсь всё чаще в былую страну, 

где мы были моложе, свободнее, проще… 

Если хочешь ушедшие дни помянуть, 

приходи!

     

     Приходи на Соборную площадь .

Там лежит под ногами граффити «Забей»,

и от этого слова коробит брусчатку.

Там Ильич возглавляет союз голубей

и двуглавых орлов костерит беспощадно. 

Прихвати, как тогда, сигареты, вино, 

никаких зажигалок – намокшие спички. 

Если хочешь опять побрататься с весной, 

то забудь, что сегодня считаешь логичным. 

Где сирень бушевала – фонтанный каскад 

театрально плюётся водой купоросной,

потому зеленеет с годами тоска

и становятся медными белые росы.

Мы считали тогда, в девяностом году, 

что наш вид в сорок лет будет скорбен и жалок. 

Поглядим… 

                  Ты дождись, я на площадь приду – 

сигареты, вино. Никаких зажигалок.

Девушка из Ельца

Любочка, Любочка, девушка из Ельца,

Локон ковыльный треплется на ветру…

Мать причитала, мол, воду не пить с лица,

Женщину красят скромность и честный труд.

Любочка, Любочка, мама была права:

Больно густы ресницы, изящна бровь,

Губы припухлые - ими бы целовать,

Ими шептать в ночи: "Я Любовь, Любовь..."

Любочка, Любочка. Каждый в тебя влюблён.

Место ли розе, там, где растёт бурьян?

Хочется туфли, колечко, духи, бельё…

Хочется всё... Но муж постоянно пьян.

Любочка, Любочка. Бог приказал терпеть.

Счастье - в тебе, не надо его искать.

В синих глазах - бесконечный простор степей.

Что же так манят эти шесть букв - Москва?

Любушка, Люба… Машины, поток огней,

Город зажат в тиски четырёх колец.

В грязном кювете за МКАДом лежит пять дней

Люба... Любовь с билетом "Москва - Елец".

   Сегодня

Был у меня сегодня странный день,

Казалось бы - обычный, будний, летний…

Но я на десять лет помолодел.

И стал мудрей на пять десятилетий.

Он в дом ворвался – молод и горяч,

И начал мне с утра по-свойски тыкать,

Я поделил с ним кофе и калач,

А на десерт запёк в духовке тыкву.

Потом дела, конечно же, вдвоём:

Я за столом – обычный червь бумажный,

А он в оконный втиснулся проём

И солнечным лучом светил мне важно.

Пошли гулять, приятель как-то сник,

Седую хмарь, как шапку, нахлобучил,

Но я к июньским странностям привык

И разогнал на небе злые тучи.

Мы вместе приготовили обед:

Я суп варил. Мой друг - стихи и басни,

Острил, хохмил, дарил тепло и свет,

Я даже не заметил, как он гаснет.

Снабдив меня премудростями впрок,

День рассказал об этносе Тянь-Шаня,

О Лорке. Но всему приходит срок -

Рождению, прощению, прощанью…

Ушел мой друг, оставил тишину.

И я, в себе почуяв непогоду,

Его по-русски, горько помянул,

Хотя не пил уже четыре года.

   А клоуны остались…

 От нас вчера уехал цирк…

Но нам не нужно жизни прежней!

Народ к потешникам привык,

К фанфарам, фокусам, манежу.

Наш мэр, по просьбам горожан,

Расширил сроки клоунады.

Где был вчерашний балаган –

Факир командует парадом.

Паяц смеётся громче всех

Над тем, как может мим кривляться.

Но хитрый мим поднял на смех

Пороки глупого паяца.

…Мы ждём вас! Вход всегда открыт.

Ну, кто сказал, что цирк уехал?

Остались шутки, и шары,

И старый пони – на потеху.

Директор клоунов привёз,

Они в кулисах ждут аншлага.

Смеяться будете до слёз!

На то и цирк, чтоб зритель плакал.

Обман и кража, кража и обман

Я знал: ты та ещё чудачка -

То в пляс идёшь, то вены режешь.

То хочешь скромненькую дачу,

То личный пляж на побережье.

То ходишь в храм, то славишь Шиву.

То ешь траву, то стейки с кровью

И водку пьёшь… То вдруг решила,

Что мы должны уехать к морю.

Нас встретил тихий городишко

И домик – светлый и просторный.

Мы пили ром в часы затишья

И шли гулять во время шторма.

Ты стала скромной и радушной,

Была похожа на креолку,

Дарила мне цветы, ракушки

И поцелуи… Жаль, недолго.

Я помню шторм. Твой шарфик алый

Крылом касался белых кружев.

Ты артистично мне сказала:

«От моря голову мне кружит».

И всё. Ушла под вечер, молча,

Опорожнив бутылку виски.

Спустя неделю тайно, ночью

Мне принесли твою записку:

«Признаюсь, милый, хоть неловко…

Нельзя же быть таким наивным.

Я не чудачка, я - воровка.

Вчера мы взяли ювелирный…

Ты был моим надежным тылом.

Я знаю, Бог меня накажет.

Прости!

Прости за всё, что было…

Вся жизнь – одна большая кража».

Солдатские частушки

Государи да царицы

Вновь затеяли войну.

Мне б, солдату, наловчиться -

не сгореть, не утонуть.

От речистых агитаций

Воевать не захочу.

Мне б на пулю не нарваться -

На чужую да ничью.

Без войны и революций

Не житьё, а благодать!

Мне б скорей домой вернуться,

Мне бы сеять да пахать.

Отпустил я кобылицу

До зари щипать траву.

Мне бы заново родиться,

да нельзя - давно живу.

Снится мне: бросаю невод

И ловлю булатный меч.

Мне бы Бога не прогневать,

Мне бы родину сберечь.

Город дождей

От дождей раскисает, от зноя горит –

этот город непрочен, как фантик бумажный.

Я покину его на исходе зари –

пусть не скоро, но это случится однажды.

Если в небо ненастное долго смотреть,

то глаза начинают невольно слезиться…

Мне осталась от жизни последняя треть,

но боюсь, что достанутся только крупицы.

Вот опять собираются тучи в стада,

и пасутся гурьбой на макушках высоток.

Этот город сроднился с дождём навсегда,

и от слякотных луж никогда не просохнет.

Будет небо на площади вольно лежать,

зеленея и морщась от скуки смертельной,

отражая летящего с юга стрижа,

купола на соборе и трубы котельной.

Если долго на птиц перелётных глядеть,

то когда-нибудь точно появятся крылья…

Этот город не вечен. Он тонет в воде,

будто силы небесные кран не закрыли.

И стекают на землю потоки дождя

с почерневшего неба, разбитого громом.

Будет город тонуть, никого не щадя...

Я спасусь. Я хочу умереть по-другому.

Город-ловушка

 (иерусалимский синдром)

Зачем притворяться? Ты снова не спишь.

А утро воркует оранжевой птицей,

ступая по каменной плоскости крыш.

Тебе в этом городе вечно не спится.

Пружинит в окне бугенвиллии прядь.

Здесь вёсны всегда зацветают внезапно.

И ты восемнадцать апрелей подряд

влюбляешься в пряный волнующий запах.

Будильник проснётся по-местному в шесть.

А дома… Как трудно не думать о доме -

не видеть в окне позолоченный крест

собора и трубы дымящихся домен.

Здесь можно не помнить событий и дат,

казаться свободным, беспечным, радушным.

Не спать и мечтать, что вернёшься сюда

весной, через год… Этот город – ловушка.

Он символ, ничей – и не твой, и не мой,

невольник – под стражей церквей и мечетей.

И если ты завтра уедешь домой,

он вряд ли когда-нибудь это заметит…

Апельсиновая планета

Я пишу тебе письма. Не знаю, доходят? Читаешь?

Я живу на планете, где в небе висят апельсины -

словно россыпь оранжевых бусин на бархате синем.

На исходе зимы апельсины сбиваются в стаи

и, налившись горячим и приторным солнечным соком,

улетают.

И в небе февральском высоком

вдруг становится страшно тоскливо и мрачно.

Мы грустим, замерзаем, и стыдно признаться, мы плачем.

А потом

пробивается с юга оранжевый лучик.

И становится лучше…

Почтальонов здесь нет, дожидаюсь годами оказий,

чтоб отправить письмо. С новостями, по-прежнему, сложно.

Мне так странно разглядывать Землю с тоскою о прошлом

здесь, на Марсе.

Я живу на планете, где снежные, знойные зимы,

где и лёд, и трава, и мороз, и жара — по соседству.

где у каждой души на Земле похоронено сердце,

где сады – в небесах, и на тучах растут апельсины…

Здесь всё не так…

Я здесь одна - от этой мысли жутко.

Скользит по шее змейка сквозняка.

Как трудно мёртвым холодом рассудка

в живую суть рассветную вникать.

От Бога я бежала без оглядки,

и стены храма были мне тесны.

Теперь лежу, себе давая клятвы -

не падать духом в омуты и сны.

Как будто гроб – дощатая терраса,

увитая бушующим плющом.

Отважный луч пытается пробраться

сквозь толщу тьмы и тронуть мне плечо.

А я лежу под каплями мгновений,

в рассветной мгле нащупывая пульс.

Рождаясь на свету, крадутся тени –

живые. Потому я их боюсь.

Здесь всё не так, неправильно, иначе,

я в мир лукавых игр вовлечена.

Мне хочется заплакать – я не плачу,

кричу, а губы шепчут «Отче наш».

Тревоги разливаются по венам,

и душит шею нить жемчужных бус…

Я верю, через несколько мгновений

меня коснётся луч. И я проснусь…

Выхода нет – выход есть

Я вышла из себя. А ты ушел из дома.

Остыл в тарелке суп, и страсти улеглись.

Зачем я соврала, что ухожу к другому,

Зачем ты мне сказал, что я – сплошной каприз.

Придя опять в себя, проплакала полночи,

Наутро поняла, что суп давно прокис,

билет на праздник «Мы» потерян и просрочен,

а будни «Я одна» сегодня начались.

Пойми, что я нигде, когда ты там и где-то.

Сегодня напеку блинов и пирогов,

куплю на остров «Ты» в один конец билеты,

а выход из себя закрою на засов.

Мои Дантесы

(графоманам посвящается)

Пишу стихи. Мне духи говорят,

Что я второй российский гений – Пушкин.

Ищу слова который год подряд,

Забыв поспать, помыться и покушать.

Горит свеча, мне выключили свет,

Текут с пера зелёные чернила,

Державин шлёт из прошлого привет,

И я ему в ответ: «Привет, Гаврила!»

Какой же век, какой сегодня год?

Какое время прячется за дверью?

Цари мертвы. Безмолвствует народ

И снова самозванцам свято верит.

А я пишу. И верен почерк мой.

Надеюсь, труд не станет плагиатом.

Вот Натали, она несёт письмо,

А в нём – хула, угрозы и расплата.

Пишу стихи – усталый и чумной.

В моём мозгу расставлены ловушки.

Ну, вот опять приехали за мной -

03. Стучат: «Встречай Дантесов, Пушкин!»

Девушка-Гвоздь

Хватит вопросов! Отстань, забей!

Ты – не учитель, а я - не школьница.

Верю себе. И ничуть тебе.

Думаешь: дурочка, вмиг расколется.

Ты, словно бес, но упал с небес.

Каждый вопрос хитроумный, каверзный.

Что я люблю? После секса – секс.

А ненавижу козлов и каперсы.

Невыносимо – вставать с утра.

Солнце – к зениту, а планы рушатся.

Утром уходит, кто ночью врал.

Хлопает дверь, словно выстрел пушечный.

Знаю, что мой недостаток – лень.

Слабость – любые стихи печальные.

Лучшие парни – Рембо, Верлен.

Жалко, давно на тот свет отчалили.

В школе меня называли – Гвоздь.

Стойкая, дерзкая, злая, скрытная.

Слушай, ты видишь меня насквозь,

Хватит на прочность меня испытывать!

Что ты заладил: скажи, ответь…

Ищешь вопросы, подходы разные.

Хочешь, открою тебе секрет?

Я повелась на заскоки разума.

Да, я с тобой становлюсь нежней,

Обожествляю весь мир ублюдочный

Утром! Когда ты приносишь мне

Спелое солнце на белом блюдечке…

Липецку

Смеркается. Затих моторный гул,

и глуше говор сумрачных прохожих.

Мой город обессиленно вздохнул.

Я чувствую его усталость кожей.

Тепло. Осела пыль, растаял смог.

Небесный свод усеян звёздным просом,

деревья пахнут ветром и весной,

и кажется, что жить - легко и просто.

С рожденья этот город мне знаком.

Когда устану ныть, ворчать и шаркать,

наступит срок, я вырасту цветком

на липовой алее в Нижнем парке.