livneva

 

Вишенка

       В субботу накануне Пасхи сияла вся Слободка. Дворы были чисто выметены,  золотились, серебрились маленькие упругие листочки, трепетали на весеннем ветерке. Ясно глядели из-под  нахмуренных крыш старых слободских домов старательно, до блеска натёртые стекла окон.
Вот и у бабы Вари они заблестели. Глянешь, словно в саду стоишь, и пыльная свалявшаяся за зиму вата, по старинке уложенная между рам, не раздражает больше глаза. Плита в терраске сверкает, занавески трепыхаются – вот-вот и разлетятся с них мелкие фиолетовые цветочки. Баба Варя не налюбуется. Нет-нет да подойдет, пощупает. Кажись, и новенькие такими не были. Ай да девка! Всем девкам – девка! В руках у неё всё горит. Это она про Катюшу, квартиросъёмщицу. Сжалилась над ней Варвара по осени, приютила, копейки не взяла. Вот и откликается бабке доброта – Катюша, не будь на сносях, и дом бы ей, наверное, побелила!


А первые дни всё дичилась. Лежит, бывало, по вечерам в тёмной комнате, плачет. А перегородочка тонкая, Варвара каждый вздох слышит. Сердце кровью обливается. Подойдёт к двери, отодвинет шторку, а войти стесняется – своих-то не рожала, как чужую воспитывать? Но потом не вытерпела – вошла. «Тебе, Катюша, не надо бы…  изводиться-то… Господь… Он ведь… не каждой такое счастье даёт. Разумеешь, о чём говорю?» Катюша ей в ответ ничего не сказала, лишь головой кивнула.
Восприняла это Варвара как знак негласный, присела на кровать, и, потирая свои набухшие вены у запястья, рассказала сначала про Дуняшу, подружку деревенскую, как  сходила та – шестнадцати лет отроду – к бабке-повитухе. А потом рада-радёшенька  деточку родить, утешение и опору под старость, но так никогда и не забеременела больше. Про Груню-пустоцветницу вспомнила, красавицу и разумницу, на которую мало кто на селе виды не имел, а муж родный, после долгих ожиданий, всё же ушёл…
Рассказала и свою историю. Как была она девкой видной, как сватались к ней из соседних деревень женихи богатые, да был у неё в селе свой, одногодок, почитай. Боевой такой паренёк, а к ней – ласковый. Не успела она ему в любви признаться, как поехал он в город по материному поручению, то ли продавать что, то ли закупать, да так и не вернулся, пропал. Время было тревожное, послевоенное… 
Рассказала, как потом в город из села родного уезжала. Мать с отцом не отпускали, семья большая, мал мала меньше, а она старшая, собрала в узелок пожитки свои, две кофты ситцевые, да юбку штапельную, и, чуть забрезжило, отправилась. Никто и не заметил. Вышла в утреннюю холодную рань, бегом до дороги припустила, а там перевела дух, оглянулась. Домик их небольшой, с двумя занавешенными окнами под соломенной крышей, взъерошенной сбоку ураганом, да ветла у калитки, качая ветками, смотрели ей вслед.
Прислушалась она к сердцу своему, не вернуться ли? А сердце лишь кольнуло где-то под рёбрышком, как перевернулось, и – тишина, одна надежда в нём, видно, теплилась – найдёт она в Липецке Гришу своего. Мало ли…
А потом у чужих людей жила, хозяйка-модистка её швейному делу обучала. И всё одна. «Мне, знать, на роду так написано», – вздохнула, но не горестно уже, а задумчиво,  словно подытоживала жизнь.
А Катюша, в свою очередь, о себе рассказала. И чем-то схожими оказались их истории.
Родом Катя из Вишнёвки, километрах в пятидесяти от города. Глухое местечко, дикое, десятилетку в соседнем селе доучиваются. Ни церкви, ни клуба своего. Так, одно название. Мать у неё учительницей была, умерла, ещё и года не прошло, в начале  осени.  Отец намного раньше, по одним фотографиям да рассказам матери его Катя знает. А парень её, Костя Чижов, ну, стало быть, отец ребёнка, в армии сейчас. Когда его провожала, сама не знала, что беременна. Интернатский он, как в восемнадцать лет права водительские получил, в Вишнёвку его направили, на ферме работал, молоко возил.  А вот теперь ни от него писем нет, ни она ему написать не может. Куда?!!
И тут же, словно испугавшись, что Варвара про Костю дурное подумает, заверила:
– Хороший он, баб Варь, не злобный, как другие из интерната, первым никого не ударит, но если уж  кто сам задирается – держись! Мамка вот боялась за меня, что обидит. А я, баб Варь, сама ведь так решила, что обязательно женой ему стану. Пусть в армию идёт спокойно. Я – его. Смешно вспомнить, как он меня от этого моего решения  отговаривал. А если, говорит, в Афганистан возьмут? Вдруг что случись, как же ты? Замуж выйдешь, вдруг муж попрекать будет?

                                                           *  *  * 

В обоюдных заботах друг о друге переживали Варвара со своей квартиранткой зиму. Днём работали в заводской поликлинике, где познакомились в октябре, когда Катюша на работу устраивалась, а вечерами квартирантка уходила на занятия в медицинское училище.
Варвара, проводив её до калитки, шла домой, торжественно открывала сундук, с интересом копалась, перебирая накопленное добро, доставала  старые, пожелтевшие от времени ситцевые, белые и в мелкий горошек отрезы, кроила, а потом строчила без передышки на старой, швейной машинке пелёнки, распашонки.
Раза два ездила Катерина в Вишнёвку, но в сельсовете на её вопросы только плечами пожимали, а Лёньку Ямского, Костиного товарища, самого служить проводили. Надя, Лёнькина сестрёнка, встретившись как-то у  почтамта, сказала, что Костя и им не пишет.
На Пасху так хотелось Катюше  съездить в Вишнёвку, пройтись по родному большаку, к селу свернуть, у старой школы постоять, а главное, зайти на могилы отца с матерью – рядышком они похоронены, под одним кустом сирени, посидеть на старенькой лавочке, которую давным-давно, ещё по просьбе матери, поставил здесь их сосед дед Никита.
Одно дело мысленно разговаривать с матерью в доме бабки Варвары, уткнувшись  в подушку, а другое – на тихой кладбищенской земле, как бы в стороне от земной суеты.
И непременно на обратном пути в сельсовет зайти, если были ей письма, то почтальонка непременно в сельсовете оставит.
Но ни баба Варя, ни подружки по медучилищу ехать в деревню не советуют, дескать, по всем приметам рожать скоро, живот опустился, да и врач-акушер  примерную дату родов на середину апреля ставит. Послушалась, не поехала. И на Красную Горку родила сына.
Имя она ему давно придумала, как знала, что сын родится – Стас. Почему, и сама не знает. Стас и Стас. А вот называть Чижиком стала, потому что фамилия у Кости –  Чижов.  
«Чижик», – шептала ему нежно на ушко, когда грудничков на кормление привозили. Все шумные, верещат на весь коридор, пока везут, а этот, знай себе, полёживает. Покряхтывает. Медсестрички детского отделения не нарадуются – чей же это такой, молчаливый,  чернявенький?  А он и не чернявенький – жуковой. В кого только волосы такие?!! Костя увидел бы – не признал:  – он-то русый, и сама Катя светленькая.
Не успела её Варвара из роддома забрать, как девчата с работы пришли – коляску подарили. Разагукались над малышом, каждой подержать хочется. А он и тут лежит себе поленышком, глазками по сторонам водит, ни дать, ни взять обдумывает что.  
– Вы, девчата, не обижайтесь, – орлицей раскрылилась над кроваткой Варвара, – а в руки никому не дам, на них в первый месяц  и смотреть-то чужим нельзя.
– А ты, баб Варь, никак своя?! – обиженно спросила Дуся, санитарочка из процедурного кабинета.
– А то нишь чужая! – выпроваживала их из комнаты неумолимая Варвара. – За стол, за стол идите! Ишь, едоки, пока всё не съедите – не отпущу!
– Кать, а твоего-то в сыночке ничего и нет! – смеялись девчонки, уходя. – Как не твой, наверное, вылитый папаша?!
– А в кого ж сыновья рожаются?! Знамо дело – в папашу! – бурчала, закрывая калитку, Варвара.
Синие сумерки мягко ложились на Слободку, тёплый ветер трепал развешенные во дворе пелёнки, пахло чем-то родным, давнишним.  

 *  *  *

     Лето было жарким и долгим. Медленно тянулись дни декретного отпуска. Хоть и хлопот невпроворот, а все равно… покормит Катюша Чижика своего, вывезет коляску в сад, он и спит. Она уже и простирнуть успеет, и выгладить, а он всё спит-посыпохивает, а то и посмеивается во сне.
Смотрит на него Катя, и душа обмирает – Чижик, Чижик, неужели и тебе, как мне, без отца расти? Сдавит  в горле – не проглотить. Писем-то от Кости всё нет. И к Ямским забегала – нет. Надюшка сказала, что Лёнька их на Дальнем Востоке танкистом служит, а про Костика они ничего не знают. Катя ей адрес свой оставила. Если вдруг письмо придёт – пусть  перешлет.
К зиме Варвара молодую маму на работу отправила, чтобы не хандрила.
Так и жили. Катюша специализацию по массажу прошла, оклад у массажистки немного больше, чем у медсестры, да и нравилось это Кате.  Работа в две смены, день – с утра, день – с обеда. А Варваре без разницы, когда полы в холле мыть, лишь бы чисто было. Так и приноровились.

*  *  *

      Уж и зима кончилась, потом и другая, а  Костя, как в воду канул. Скоро сыну два года, а отец, получается, и не знает, что отцом стал. Не хандрила Катюша – плакала. Тихо, чтоб не слышала Варвара. Лежит и молча плачет. Слёзы катятся, а она молчит. Сердцу ведь не прикажешь, плохо ему, словно чувствует оно что-то неладное и страдает.
А тут как назло у соседей похороны – сына убили в Афганистане. Полгода не прошло, как в армию его провожали, совсем ещё мальчишка…
В апреле зарядили дожди. Вроде и снег не стаял, днём температура плюсовая, слякоть, сырость, к вечеру – минус десять, гололедица – не пройти. Упала Варвара. Спешила  Катюшу сменить, да и растянулась  прямо у ступенек поликлиники, ногу подвернула, хрустнуло в коленке.
Хорошо как раз травматолог на приёме сидел, сразу лангет наложили, домой на «Скорой помощи» отправили.
В знак уважения к почтенному возрасту  молодой доктор лично больную навестил.
Варвару прямо в погребе застал. И смех, и грех!   
– Вы уж простите меня, старую, хлопот вам прибавила, – как школьница, оправдывалась Варвара, выглядывая снизу.
– Да бросьте вы, Варвара Ильинична, извиняться! – напуская на себя строгость, отвечал травматолог. – Нога-то ваша…
– Да я вот только грибочков достать… 
– Грибочков, значит… – он протянул ей руку, помог выбраться из-под пола. – А где же, позвольте спросить, ваш лангет, Варвара Ильинична?
Варвара виновато перевела дух, вытащила из-под лавки гипсовый валик.
– Вот он. Где ж ему быть?
–  Ох, Варвара Ильинична, Варвара Ильинична, садитесь, будьте любезны.
Варвара села на лавку, вытянула ногу.
– Что же мне с вами делать? – сказал, ощупав колено. – Я же вас предупреждал – полный покой. А вы – в погреб… по ступенькам. Удумали! Кстати, когда спускались, больно было?
– Больно, –  призналась Варвара.
– Жидкость у вас накопилась, Варвара Ильинична. Ее откачивать надо.
– Это как?
–   В стационар ложиться надо.
– Ой! – спохватилась больная. – В стационар мне никак нельзя. Может, она того… сама рассосётся?
– Не рассосётся, Варвара Ильинична, сама не рассосётся, так что готовьтесь. Завтра я как раз дежурю.
Он уже направился к выходу, как дверь распахнулась и на пороге появилась Катюша, вся в липком снегу, мокрая и запыхавшаяся. 
– Вот, Катюш, меня Виктор Лаврентьевич в больницу кладёт, – жалобным голосочком простонала баба Варя. – А с кем же Стасик теперь?
Травматолог не сводил с Кати глаз. Варвара тоже.
– Надо, так надо, – быстро ответила квартирантка, снимая пальто. – Что-нибудь серьёзное?
– Пока нет, но… – сказал доктор.
– Понятно. Ничего, баб Варь, не волнуйся, я отпуск возьму. Как раз ремонт начинается, всех выпроваживают, – успокоила Варвару Катюша.
– Ой! Виктор Лаврентьевич! Батюшки светы! Боюсь я что-то, – запричитала Варвара, до сих пор считавшая, что и в больницу ей нельзя, и само собой всё рассосётся. –  Страшно!
– А ногу потерять не страшно? – спокойно ответила Катя и посмотрела на доктора. –  Значит, завтра?
Глаза их вновь встретились, и Кате показалось, что… Нет! Ничего.

                                                          *  *  *

Утром Катюше подписали заявление на отпуск, а заодно она узнала, что Виктор Лаврентьевич – специалист высочайшего класса, что попасть к нему на операцию – великое счастье. А тут, слава Богу, всего лишь откачать жидкость!
И правда, через три недели нога у Варвары была уже как новенькая.
– Ну и доктор, всем докторам – доктор. И умный, и обходительный, – расхваливала травматолога благодарная Варвара, выкладывая из сумки пропахшие больничными запахами халат с тапкам. – Лекарство дефицитное в мою  коленку ввел. Как его… а, Кать? Кино…киногол что ли?
– Кеналог! – из комнаты крикнула Катя. Отпуск закончился, и она  уже собиралась на работу.
– Вот-вот… Кеналог… И не женатый он к тому же…
Катя  искала что-то, скорее всего, зонтик, не могла найти, казалось, злится, или волнуется.     
– И про тебя, между прочим, интересовался… – добавила  тихо и замолкла. Радостный Стасик дёрнул её за подол юбки, и она взяла его на колени.
Тишина повисла над кухней, слышно было, как жужжит муха на окне за глиняным горшком.
– Баб Варь, не балуйте его, тяжелый уже, - отвернувшись от зеркала, прямо сверкнула глазами. – А вам нельзя сейчас…
«Отчего ж нельзя? Очень даже можно!» – подумала Варвара, прижимая губы к белобрысой – кто б мог подумать, что родился цыганенком – макушке Стаса, она так   соскучилась по своей крошке.
– Ух, и разозлили  мы с тобой мамку! – весело сказала ему, когда Катюша выбежала за дверь.

*  *  *  *  *

     Вечером лил дождь. Виктор Лаврентьевич ждал Катю у выхода из поликлиники. Увидев её, идущую мимо регистратуры, смутился, но она сама остановилась:
– Вы хотели про бабу Варю спросить? У неё всё хорошо.
– Я хотел бы… Я подвезти могу… Дождь… И заодно  Варвару Ильиничну проведать, – ответил он, поперхнувшись.
И опять встретились их взгляды, его – внимательный, и её – слегка растерянный.
Они быстро, почти бегом, дошли  до его «Волги», сели в тёплый салон.
Дождь вдруг сменился снегом, налипал на лобовое стекло хлопьями. Мерно защлкали «дворники», загудел мотор.
«Костя тоже был помешан на машинах, говорил, вот  отдаст долг Родине, и деньги начнёт копить», – отметила про себя Катя, и вдруг полезли в голову воспоминания, совсем, кажется, некстати.
Вот сидят они с ним вдвоём на брёвнах около дома Ямских, лущат семечки и ждут, когда Лёнька с ужином расправится. Долго он ест. Солнце опускается за тёмный хребет леса, за длинную чёрную полосу вдалеке. Мычат коровы, которых только что пригнали с луга и загнали в хлев, пахнет парным молоком, а то ветерок сменится, заиграет сам с собой, и потянет сыростью, а потом из приоткрытых дверей – жареной картошкой, и лучше всего, когда из сада – яблоками.
– Варвара Ильинична сказала, что ты из деревни, – перебил её воспоминания Виктор Лаврентьевич. – А по тебе не скажешь…
– И какой же я по-вашему должна быть? – спросила Катя. – Глупой? Или толстой?
Вместо ответа он хмыкнул, закурил. Задумался.
А она опять перенеслась в деревенское лето. Вот Костя стоит у телеги во дворе дома деда Никиты, рубашка его разодрана по шву, рука в ссадинах – подрался с городскими, не любят те интернатских. Их много, а он один. Она льёт ему колодезную воду из старого дырявого дедова ведра. Осторожно, стараясь не облиться ледяной водой, от которой у Кати даже сейчас, при упоминании, руки ломит. Он шумно умывается, поднимает ведро выше и пьёт большими, жадными глотками. Часть воды проливается мимо, стекает на окровавленную рубашку. Катя смотрит на него, не отрываясь: он такой у неё красивый и смелый. Луна льётся по высокому вязу, по молодым вишням.
Один такой саженец Костя выпросил у деда Никиты, напротив Катиного дома посадил, с тех пор Катю Вишенкой стал называть. Нежно так – Вишенка…  
– Учиться дальше не думаешь? – спросил доктор.
– Что? Ах, да… учиться! Думать то думаю, но не сейчас, вот Стас подрастёт.
– Наверное, отличница?
– Мама у меня  учительницей  была, что не понимаю – к ней. Помню, задачи с одним неизвестным проходили, а я ну никак их решения не понимала, а как мама объяснила, так всё, как орешки, щёлкала. Да и по другим предметам соображала. Вот и получается, что заслуга не моя – мамина. Она хотела, чтоб я врачом стала. Хорошим врачом, как вы, например. Отец мой рано умер, спасти не могли, так вот она  считала, что врачи недостаточно образованными были…
– Возможно, мама права была, – сказал Виктор Лаврентьевич. – Среди нашей братии и неграмотные есть. Есть такие, что и зажимы в животе оставляют. У меня в интернатуре случай был…
Он рассказал про одного пациента, которому два раза операцию делали. Первую сделали, наутро – обход. Живот у него был вздутый, как мяч. И ещё больше с каждым часом напрягается. Консилиум – опять на стол. Разрезали, а там зажим.
– Как же это? И что тому хирургу?
– А ничего! У него папа из обкома.
–  Жуть какая! – возмутилась Катя.
*  *  *
Варвару мёдом не корми, а дай угостить человека! Как ни отказывался Виктор Лаврентьевич, как не уверял, что пора ему ехать, всё же сидел за столом  под иконой Николая-угодника и пил чай с малиновым вареньем для профилактики простуды.
– Вареньице – пальчики оближете, Катюша готовила, – нахваливала Варвара то ли варенье, то ли квартирантку, разливая по чашкам кипяток, пока та в своей комнате укладывала Стасика, – по-особому рецепту, два дня ягода в сахаре сок даёт, надо только помешивать.
– Не кипятить? – полюбопытствовал доктор.
– Не кипятить, толику довести до кипения и снимать, и ещё сахаром, и… – Варвара пошла за салфетками.
Вернулась Катя, коробку с конфетами на стол поставила, села напротив Виктора Лаврентьевича, взглянула насмешливо. Глаза у неё синие-синие, мягкие, словно оттаяли в них льдинки. А может, это из-за её халата с синими васильками.   
– И ещё ночку постоит, а наутро… – сказала Варвара, вернувшись. – Но не кипятить, а толику-толику, до пенки…
– Целое искусство, – вздохнул доктор.
– А как же! Катюша  у нас всё… с искусностью…
Кате стало неловко, казалось, что Варвара прямо сватает её. Но больше она злилась на себя. Никто за эти два года не всколыхнул её чувств. С того самого дня, как рассталась она с Костей на сборном пункте. Приехав в районный центр с первым автобусом, она  целую вечность  ждала его там, за глухой стеной, отделяющей призывников от гражданских –  долго-долго не выпускали. У той же  стены она обещала ему, что будет ждать, а он ей  поклялся не делать никаких глупостей. Катя одного боялась: друзья его в Афганистане воевали. А как же они без него?
Так вот, с того самого момента, как он ушёл, да ещё раньше, с тех пор, как подвёз  её к дому на  молоковозе, с ветерком, она и видеть никого не видела – не замечала. Ни Сашу Кольцова с фельдшерского отделения, который на втором курсе проходу ей в училище не давал, ни слесаря поликлиники Валентина, который при встрече объяснялся ей в  искренних чувствах.
А Виктор Лаврентьевич  был ей интересен.   
– Золотые руки у человека, – вздыхала Варвара. (Несмотря на уговоры выпить ещё чашечку, он всё-таки уехал – завтра у него сложная операция, надо выспаться).  
Наутро Кате казалось, что вся поликлиника знает, с кем она вчера уехала, а заведующая отделением, женщина, пугающая подчиненных одним только видом, высокомерная и строгая, просто буравила её острым взглядом. Катя так и ждала, что на ближайшей политинформации будут обсуждать её аморальное поведение.

  
*  *  *

    За летом прошла осень, за осенью зима. В Вишнёвку Катя ездила теперь не на рейсовом автобусе, а на белой «Волге». Виктор Лаврентьевич как шефство над ней взял: помог продать в деревне дом,  пока не успел развалиться, хлопотал о квартире.  
Зачем он это делал, Катя не знала, ведь, несмотря на упорные слухи об их романе, дальше разговоров и пожатия руки на прощанье дело у них не двигалось. Катюша подозревала, что Виктор Лаврентьевич что-то решил для себя важное и поэтому не делает попыток сближения.
Хотя на праздничном новогоднем вечере в актовом зале они танцевали медленный танец. Опьянённая радостью (Катя вела викторину и, перепутав, прочитала вместо вопроса ответ, на что все смеялись, и она сама смеялась безудержно) и шампанским, которое распили в массажном кабинете перед выступлением, она прижалась к нему совсем близко и слышала стук его сердца…
Но она по-прежнему ждала Костю. Откуда, сама не знала, ведь, по крайней мере, к зиме ребята его призыва должны были вернуться. Где же он? Были ночи, когда сомнения  одолевали её душу, может, и не любил он её, может, так, позабавился? А к утру наваждение развеивалось, с солнечным светом вновь вселялись в сердце вера и надежда.

                                                 *  *  *     

В апреле праздновали Пасху, и в Вишнёвку в первый раз Катюша возила Стасика. Он, как взрослый, за руку с матерью ходил на кладбище, и даже положил для бабушки и дедушки два крашенных яичка. Было тихо и светло. Катю всегда удивляло, почему перед Пасхой – пасмурно и дождливо, а на Пасху – хоть до обеда – ярко-ярко, и ни облачка.
Присели на лавочку. Мама здесь раньше сидеть любила. Часто сидела. Катя иногда рядом. Долго, правда, не могла усидеть и убегала домой. Гуляла по пути, срывала мальвы, на высоких стеблях растущие по канавам, делала из их разноцветных чашечек сказочных принцесс в бальных платьях, белых, розовых, красных.
А сейчас Кате совсем не скучно сидеть на этой лавочке. Стасик рядом сидит, ножками болтает. Налили в стакан воды, цветы в землю воткнули. Конфеты на могилы положили. «Вот, мама, и внук твой, за него ты на меня обижалась? Не обижайся. Прости».
Катя глаза сегодня не красила, и слёзы не успевали впитываться в платок, текли по щекам и шее.
– Мам, мам, – Стасик прижимался к её руке. Материны всхлипы нарушали его раздумья: то у него была одна баба Варя, а тут – и бабушка родная, и дедушка родной. Только лежат здесь и спят, и откапывать их почему-то  нельзя.
Катя вздохнула глубоко. Подумала, что долго уже сидят, Виктор Лаврентьевич заждался, должно быть.
– Пойдем, Чижик? – тихо сказала сыну.
На обратном пути они встретили припозднившегося деда Никиту, у него здесь много родни похоронено, и могилу бывших соседей он тоже не обходит.
– Твой? – потрепал старик кучерявую голову Стасика. – Орёл!
– Чижик, – поправил Стас.
– Ух, ты какой бойкий! К нам со старухой не зайдёте? Дом свой посмотреть… Берёзу твою, правда, спилили, мешала она им… свет застила, а вишня цветёт. Вся в цвету!
– В другой раз обязательно зайдём,  а сейчас спешим, мы не одни.
– Ну что ж, в другой, так в другой, – согласился дед.
И, поправив фуражку, медленно, словно недоговорили о чём-то, двинулся к воротам.
А они пошли не по тропинке, а наперерез, по зелёному лужку к машине.
– Мам, а почему наш дедушка в военной форме? Он с войны пришёл? – в последнее время Стас просто заваливал её вопросами.
– Нет, из армии, – ответила Катя.
– А в армии тоже война?
Нет, Чижик, в армии нет войны. Просто он был солдатом.
– Он солдатом умер?
– Нет. Я же тебе рассказывала, дедушка, возвращаясь из армии, бабушку с собой привёз. Они стали денежки копить, чтобы купить ребёночка. Но дедушка заболел и умер, и бабушка купила меня без него.
– Она тоже в армии была?
– Нет. Просто она полюбила дедушку, и приехала с ним в Вишнёвку.
Уже в машине, когда сын, намаявшись, уснул у неё на коленях, Катя задумалась: «Если дед Никита только шёл на кладбище, кто же поставил две маленькие розочки на могилу её матери?»

                                                          *  *  *           

На первомайский праздник работники поликлиники ходили на демонстрацию. Варвара буквально выгнала Катюшу из дома:
– Иди, иди, развейся, а мы со Стасом в гости сходим.
И они засобирались. Где-то на другом конце города жила Варварина подруга.
Катя видела демонстрации только по телевизору. И вот она в центре огромной движущейся толпы. Кругом флажки, цветы, шары и транспаранты. Кто-то сунул ей в руки знамя. Вроде временно – подержать, но тот человек как пропал, затерялся где-то в широких рядах, и она шла с этим огромным знаменем, думала, скорей бы всё это кончилось.
Как назло, не кончалось. Более того, их ряд то отставал, и приходилось ускорять шаг, то подолгу стояли, ждали, когда подтянутся идущие следом.  Слышались голоса в рупор, и все громко кричали «Ура!», особенно отчаянно – какие-то подвыпившие ребята. Вокруг них то и дело хлопали надувные шары, наверное, они прокалывали их иголочкой. Молодые девчонки с шарами повизгивали и шарахались от них. Кто-то из взрослых «приструнил» этих мальчишек, и они перебежали в другой ряд.
На спуске к Нижнему парку все вдруг побежали. И всем, к удивлению Кати, было весело, где-то впереди играла гармошка, слышались  песни и частушки. Всё пестрело, гудело и смеялось вокруг. И она тоже, возможно, радовалась бы со всеми, но это  тяжелое знамя… От напряжения сводило плечи.
«За какое же наказание?! – думала Катя и тут же стыдилась своих мыслей, – в годы войны бойцы умирали, чтобы спасти его, а я…» 
Уже спустившись, она увидела место, где все складывали знамёна, и с облегчением вздохнула. Знала бы баба Варя, на какие испытания  она её отправила!

*  *  *

Летом в массажный кабинет пришла пожилая женщина лет шестидесяти пяти, невысокая, с грустными, поблёкшими глазами и попросила сделать её внучке массаж. Анна Ивановна, массажистка из соседней кабины, взяла её адрес, но на следующий день у неё заболел сын, и она ушла на больничный. Вся ответственность за обещанную помощь ложилась на плечи Кати. Что делать?
– Тебе деньги не нужны? – не понимала Анна Ивановна. – Пальто себе новое  купишь!
Деньги, конечно, заработать хочется, но как быть со Стасом?  Решила, что посоветуется с бабой Варей. Как та скажет, так тому и быть.
– Людям, дочка, помогать надо, – сказала Варвара, – оно ведь, как ты к людям, так и они к тебе. Как в зеркале. Ты с добром – и тебе добро, ты со злом – и тебе пусто будет.
У калитки, провожая Катюшу, крикнула вслед:
– Да много с них не бери, слышь, подешевше!   
Тёмный коридор встретил Катю неприветливо. Пахло лекарством, то ли валерианой, то ли ещё какими сердечными каплями. Вчерашняя женщина, скорее, старушка, проводила её через зал в маленькую затемнённую комнату. Шторы наглухо завешены. С виду они  тяжёлые, зимние. А ведь на дворе июль, жара.
Посреди комнаты большая двуспальная кровать почти во всю стену. На стене – рисунки, акварель. Пейзажи. А на кровати, наполовину укрытая одеялом, молодая женщина. Катю поразил её острый внимательный взгляд. Она словно вцепилась им в глаза своей массажистки, и вдруг довольно бодро представилась:
– Лера! А вас как зовут?
– Катя, – ответила повеселевшая Катюша. С души её словно свалился камень – оказывается, больная – нормальный человек, в какой-то мере даже уверенный и жизнерадостный.
– Я счастлива, что пришли именно вы, то есть, что вы – такая. Садитесь, и давайте сначала поговорим. Бабушка, не принесёшь ли нам чаю! – крикнула она красивым, хорошо поставленным голосом.
Где-то внутри у Кати всё запротестовало, она не ожидала такого поворота событий. Ей надо быстрее вернуться домой, перекусить, и бежать во вторую смену, но на удивление, она молчала, а, значит, согласилась. «Что ж, наверное, этой женщине очень одиноко» – утешала себя, пока в кухне звенели посудой.
– Вы – липецкая? – настойчивый голос перебил Катины мысли.
– Да, – кивнула она. – Я здесь родилась.
– А я – в Краснодаре, – охотно призналась Лера. – Я казачка. А сюда приехала с мужем, он – военный.  
Катя узнала, что у Леры две дочери. Старшая учится во втором классе, младшей три годика. И пока Катя разогревала почти бесчувственные мышцы бледных и тоненьких Лериных ног, та рассказала ей свою страшную историю. Оказывается, она сама выпрыгнула в окно с пятого этажа. Хотела что-то доказать мужу. В итоге – лежит уже полгода, а ухаживать за ней приехала из Краснодара бабушка.
В другой раз Лера пожаловалась, что старшая девочка уже упрекает её, мол, сама виновата, никто, дескать, не просил выбрасываться.  А маленькая страдает, что со всеми гуляют мамы, а с ней всегда бабушка.
Словно в подтверждение этим словам, младшая девочка по нескольку раз за время массажа приоткрывала скрипучую дверь в комнату, заглядывала и снова прятала улыбающуюся рожицу. Две «мышиные» косички торчали за ушами в разные стороны.
– А что же муж? Не ушёл?
– А он и тогда уходить уже передумал. Что на меня нашло – не понимаю. Помню, сидим с ним в кухне,  разговариваем.  И когда он сказал мне, что остаётся, что попробуем, дескать, начать всё по-новому, такая обида меня захлестнула: в чём моя ошибка, что я сделала не так? Он же захотел уйти, а я из кожи лезу, чтоб семья у нас благополучная была!
Говорю ему: «Дочка плачет». Он - в спальню, а я – в окно. До сих пор в ушах звон разбитого стекла…
– Господи, – тяжело вздохнула Катя, сердце её сжалось от жалости.
А Лера, помолчав, продолжала:
– Он услышал.  Выбежал на кухню, глянул – я лежу внизу, в палисаднике, кинулся за мной, поднял, а нельзя было… поднимать…
У Кати не было слов, она уже давно закончила массаж, но всё гладила и гладила Лерину  худенькую, как у подростка, спину.
–  Если бы ты знала, какая я дура!..
– Мы все бываем дурами. Мне иногда кажется,  что та из нас, которая всегда поступала умно – никогда и не любила.
– А если я любила, а выбрала нелюбовь? Престиж – как же, жена военного! По большому счёту, очень даже неплохо пожила. Пять лет – в Германии! И все у меня было: квартира,  машина,  мебель и  шубы из «Берёзки».  Лишь одного, Катя, не было, и нет – счастья! Пренебрегла я им, материальное благополучие выбрала. Пока лежу, многое передумала, переосмыслила. Я ведь, Катюша, мужа своего… не люблю. И не любила никогда, можешь в это поверить? Я любовь свою…  предала. Проводила в армию, и предала, как Иуда. А теперь каюсь, за грех свой расплачиваюсь. Кому я нужна? Мужу – из жалости? Да он ждёт-недождётся, когда новая командировка, чтоб только  из дома вырваться!  Бабушку измучила. Детям – обуза. Господи, ну почему Ты оставил меня здесь?!
Она заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в подушку.
А за окном уже садилось солнце, свистели отчаянно птицы, свившие гнездо прямо под карнизом, и теперь прилетавшие сюда кормить птенцов. Они шуршали, пищали, возились в тесноте. Им, видимо, мешали крылья.
Дверь в который  раз приоткрылась, любопытные глазки пробежали встревоженным взглядом по комнате, и тут же исчезли.
Катя встала, подошла к окну. Душу щемило, обволакивало тоской. Надо было отвлечься, встряхнуть себя, и Катя вспомнила, как утешала её когда-то баба Варя.           
– Лера, не гневи Бога. Если он оставил тебя здесь, значит, так надо, и значит, надо надеяться, –  сказала, присев около Леры. – Ведь делают же операции. Я спрашивала у одного специалиста, он сказал, что в твоём случае ещё не всё потеряно. Хочешь, он придёт? Хочешь? Надо только решиться! Лера…
– Мне никто не поможет, никто!
Есть в жизни случаи, когда не знаешь чем помочь человеку, когда и помочь, собственно, нечем, кроме как поделиться своей бедой. И Катя поняла это интуитивно и рассказала Лере всё о себе и о Косте. Как встречались, и как расставались, и как умерла от сердечного приступа её мама, и что всю свою жизнь Катя будет чувствовать вину перед ней.
– Ты не смогла бы ничего изменить, – у Леры была способность брать себя в руки, голос её уже не дрожал. – Теперь я знаю, что это предрешено свыше, кому умереть, чтобы успокоиться, а кому остаться, чтобы заплатить за ошибки страданием. Постой, постой, а может…
– Все может быть, – тихо ответила Катя.
– Подожди, это мы узнаем. Правда, сейчас муж в командировке, но скоро, я думаю, вернётся – может, выяснит, где твой Костя служил. Забирали, значит, с Грязей, – Лера проворно дотянулась до письменного стола, на краю его лежала стопка книг, листов с рисунками, взяла ручку и стала старательно записывать. Год тысяча девятьсот восемьдесят третий. Фамилия?
– Чижов, – сказала Катя, и каждой своей клеточкой почувствовала, как её абстрактная надежда обретает конкретную форму.    

*  *  *

Бывает, что по утрам и вставать не хочется, лежишь, переваливаешься с боку на бок,  пялишь глаза в потолок, как будто на нём что-то высветиться должно, и голова тяжёлая, и спина болит, и настроение такое, что и солнце не радует, а бывает, наоборот, вскакиваешь, полная энергии, готовая горы свернуть.
Вот и Катюша сегодня проснулась с таким чувством, что непременно сегодня что-то важное произойдёт. Она ещё не знала – что именно, но сердце уже трепетало, словно кто его перышком щекотал, губы сами расплывались в улыбку.
Да и как же не радоваться? Столько всего хорошего произошло. Во-первых, оказалось, что её травматолог и Лера давно знают друг друга! Ещё с детских лет. У Виктора Лаврентьевича в Краснодаре жила тётя, и он каждый год приезжал к ней на лето. Сначала травматолога узнала Лерина бабушка, и они прямо в коридоре обнялись, как родственники. Катя заметила, как смутился Виктор Лаврентьевич, кажется, побледнел, а бабушка тихо, сдавленным голосом повторяла: «Витюша, Витюша!»
Похоже, Лера – это та девушка, про которую однажды рассказывал Кате молодой доктор. Это было ещё год назад. Они сидели на веранде у Варвары, ели сливы, и Катя спросила, была ли у него девушка. Он ответил не сразу, словно, вспоминал что-то далёкое, забытое:
– Была.
– А где она теперь?
– Вышла замуж…
– Как же так? Ни за что не поверю, что вас можно разлюбить.
Он тогда ничего не ответил, и ничего больше не рассказал о ней, но Кате было достаточно и того грустного взгляда, и чуть дрогнувшего голоса, чтобы понять – ему ещё больно.
И вот недавно они встретились. Лера сначала окаменела, когда он вошёл в её комнату. Она сидела, высоко, взбив под спину подушки, с маленькими частыми кудряшками на голове, в каком-то новом, кружевном пеньюаре – готовилась к приходу врача – но с совершенно застывшей улыбкой. Глаза её, большие, голубые-голубые до прозрачности, как стекло, словно распахнулись. Кате показалось, что Лера ни разу не моргнула за время их встречи. Потом она закрыла их,  зажмурилась сильно, и опять открыла, уже другие, в которых заплясали весёлые солнечные огоньки.
– Витя, Витенька! Вот как встретились…
О Лера, какая актриса, какая искусная кокетка! Она уже улыбалась.     
Доктор подошёл ближе и, на удивление Кати, присел перед Лерой на корточки, прижавшись губами к её белой, протянутой к нему руке.
– Видишь, как Бог меня наказал? Это за тебя, Витенька, – голос её задрожал, и последние слова Катя  слышала с трудом, по Лериной  улыбке побежали слёзы.
Катя не знала, что ей делать. Она чувствовала, что и Виктор, и Лера уже забыли про неё, что она стала невольным свидетелем чего-то интимного и священного, чего ей необязательно видеть. Она подумала, что если уйдёт, никто и не заметит.
В коридоре к ней подошла бабушка, шепнула, как, мол, там?
Катя сказала, что всё хорошо, что она зайдёт в другой раз, но только щёлкнул замок, как за ней буквально выбежал Виктор Лаврентьевич:
– Катя, куда же ты? А ну-ка, разувайся. Там для тебя новости есть.
Глаза его были влажными, он несколько раз шмыгнул носом, но всё-таки улыбался.
– Я сейчас! Ждите! Это непременно надо отметить! – И убежал по ступенькам вниз.
«Новости», – ноги Катины ослабли, и волнами пошёл гулять жар по телу, ударил в лицо.
– Катюша, Катюша, – как в тумане слышала она слова Лериной бабушки, – знали бы вы, какая пара была, все на них любовались. Я ли Лерочку не предупреждала?
Она отвернулась, и пошла в кухню, тихо вздрагивали её маленькие, опустившиеся плечи.
А Катя и не помнит, как дошла она до Лериной комнаты.
– Ну, где ты ходишь, где? –  бодро, с лёгким укором спросила Лера. – Радуйся, жив твой Чижов, жив!
– Жив… – повторила Катя и присела на стул напротив кровати.
– Да очнись, что с тобой! Побледнела как смерть! Жив. Не обижайся, но дурак он! Сам в Афганистан напросился. Герой!  Был ранен и отправлен в Москву. А это значит, тяжело был ранен.  

                                                           *  *  *

     – Жив… – ёкает Катино сердце, обрывается и падает, и вновь взлетает.
Варвара сегодня с утра на работе, и не с кем этим счастьем делиться. Да и вчера вечером, когда Катюша с этой весточкой к ней прилетела, она как-то скупо улыбалась. Видно, о Викторе Лаврентьевиче думала, всё ждала, когда он предложение Катюше сделает. Не знает она, не рассказала ей квартирантка, что на Троицу, когда возвращались они с доктором с маленького пикничка в загородном лесу, он, выпивший и осмелевший, просил её переехать к нему.
Не рассказала Катя, не стала расстраивать бабу Варю, что отказала она ему. И не объяснить – почему? Не любит, вот и всё. Симпатичный, приятный  – тысячу раз – да. Но, увы! Зачем же ему жизнь портить, может, он другую встретит, которая его полюбит так, как она Костю. 
В тот вечер Катюша так и сказала ему: «Я не та, которая вам нужна». Катя так и не смогла  перейти с ним на «ты».  
К тому же она уверена, что теперь, после встречи с Лерой, в его жизни произойдут  перемены. Не зря же они встретились. Не зря!
– Он сказал мне: верь, я поставлю тебя на ноги! – шепнула ей Лера, когда Виктор выходил из комнаты.
– Если сказал – поставит! – ответила Катя. – Он у нас – гений!
Провожая Катю, Виктор Лаврентьевич, не переставая, говорил о краснодарском лете, что и воздух там чище, и небо выше, о детстве, о Лере, о том, как подростками они делали с ней виноградное вино в кастрюле, ставили в подвал, и пили, не дождавшись, когда оно забродит.  
Они шли по центральной улице частного сектора, уже темнело, редкие, тусклые фонари мерцали от перепадов напряжения, где-то жгли костры, как всегда их жгут после уборки картофеля.
И только у Катиной калитки он участливо спросил:
– Зачем же твой Костя… в Афганистан-то?
– Не знаю, – пожала она плечами. – Многих интернатских туда забрали. Вот и он…
– Трогательно, – сказал доктор. – Но все равно глупо.
«Вот за эту глупость, наверное, я его и люблю», – подумала Катя, но в душе, помимо счастья, затаилось беспокойство – Костя же обещал ей не делать глупостей. Он же поклялся! Может, потому и не писал, что боялся её обидеть. Только что же с ним  теперь? Где ты, Костя?
В мыслях о нём полетели дни и месяцы.

 

*  *  *  *  *

Надя  закончила, наконец, уборку квартиры. Что бы он делал без неё? Везде пепел, окурки, из салатницы сделали пепельницу. А эта бедная пальма, которую она подарила ему на день рождения! Она зачахла! Эти идиоты поливали её пивом. Ох уж эти мужчины! Какие они нерадивые. Непонятные. Она подошла к трельяжу, навела на себя боковое зеркало, посмотрела анфас и в профиль. Встряхнула рыжеватую копну волос. Подняла кверху, отбросила, волосы волнами упали на плечи. Что он делает с ней, этот твердолобый упрямец! Слепец! Разве об этом она мечтала?
Сначала привез её из Богом забытой глухомани, оставил жить у себя, а теперь? Не разрешает даже рубашку постирать. Всё сам. Мол, привык. И готовит сам, и полы моет. Вот придёт сейчас с работы, обидится. А справедливо ли это? Для чего же здесь она? Шутка ли… так бороться за него, и, достигнув, наконец, цели, оставаться где-то в стороне, на задворках его личной жизни. А ведь он так одинок в душе. Почему же не впустит её, любящую. С самого детства. С того дня, когда впервые пришёл он к ним в дом с Лёнькой, её братом.
Глаза у Кости серые, озорные. Всё подшучивал над кем-нибудь, а особенно над ней, нескладной ещё девчонкой. А ведь она от него глаз не могла оторвать. Стоит ему посмотреть на неё – сразу в краску, жар душит, дышать нечем. Убегала во двор, за сараем в лопухах сидела, опомниться не могла. Они смеются в доме, гогочут, а ей всё кажется, что над ней.
Все она помнит, Надежда Ямская. Смотрит сейчас в зеркало, а там уже не гадкий утёнок – лебёдка черноглазая. Губки бантиком, на щеках ямочки, ну что ему ещё надо? Сам-то уже не тот парнишка разудалый, который по ночам на колхозных скакунах по летнему Вишнёвскому округу гонял. Рубашка белая развевается на ветру как флаг, далеко в темноте её видно. Не одна вздыхала по нему украдкой. Нет, не тот, и не только операция изменила его до неузнаваемости. Что-то надломлено внутри, в самом сердце. Но и такой он ей люб. Никому не отдаст.
Только торопиться надо, чувствует она. Но как? Прошлый раз, когда из Вишнёвки приехали, Надя уже пыталась поговорить с ним. А он делает вид, что не понимает. Она и так, и эдак. Как ещё? 
Волнение одолевает Надежду последнее время. Раньше хоть знала – с друзьями он. То интернатские мучили, то афганцы. С ними всюду мотался. Безотказный. А вот уже кряду два месяца и они его ищут.
Хмурым приходит, молчаливым. В «дурачка» с ней не играет – колода карт камнем лежит на подоконнике. Не нашёл бы себе кого!

*  *  *   

Костя пришёл домой заполночь. Не один, с другом. Свалил его с плеч прямо у порога, как мешок с дустом. Тяжёл брат. Открыл дверь, затащил в коридор. Хорошо отметили начало работы, ничего не скажешь. Голова у Пескова разбита. Кровь сквозь бинт просочилась. На минуту ведь отошёл! Ну, ничего, завтра Костя разберётся, чьих рук дело, а сейчас надо уложить его спать. В травмпункте сказали – полный покой.
- Надя, Надь, - позвал Костя шепотом, - Ты спишь?
Тишина, только тикает будильник. Он волоком дотащил друга до дивана.
Кто-то в темноте засопел рядом.
- Надюшка, помоги.
Уложили, сняли ботинки, Костя под его головой подушку поправил.
- Где я? – простонал Песков, силясь приоткрыть заплывший глаз.
- Спи, боец, ты дома, - сказал Костя, укрывая его пледом?
- А где сам ляжешь? – спросонок буркнула Надя.
- Иди, иди, ложись, - шепнул Костя, а сам хотел выйти на балкон, но передумал – холодно уже – замерзнут.
Поставил чайник на плиту, чиркнул спичкой, подошел ближе к форточке, распахнул. Тихое ноябрьское небо горело яркими точками, как будто кто-то специально это ночное темно-фиолетовое полотно крестиком вышил. Звезды мигали, переливались.
Костя курил. Думал. Сегодня он не встречал ее – она в первую смену. А вчера видел. Вышла его Вишенка из парадного подъезда, он – напротив булочной, в «Жигуленке» своем сидел, наблюдал. Она забежала в магазин, вышла минут через пять, пакетик в руке, купила что-то. Хлопотушка. Неужели – муж и сын? Сомневаться он начал, может, обознались люди. Что-то тут не так. Зачем же ей за ним бежать было?
Вот ведь как получилось. Встретились таки. Месяц назад еще медкомиссию он сдавал, чтобы на завод устроится, идет обратно, вышел уже, и вдруг: «Костя!» Спину прострелило, как током, насквозь. Идет, а ноги как ватные. По голосу узнал – она. А повернуться боялся – другое у него лицо, нос другой, и подбородок – все по частям собрано. А она его за рукав: «Костя!» Обернулся – стоит, раскраснелась от бега, халатик беленький придерживает рукой у горла. Холод. А она не уходит. Опешила. Видит – не он. «Извините, - говорит, - обозналась…» И пошла назад… медленно. Ветер волосы ей растрепал. Долго он вслед ей смотрел.
И вот вычислил, как работает.
- Костя, Кость, - дотронулась до его плеча Надя.
- А, Наденька, что не спишь? – сказал, не оборачиваясь.
- А ты? – спросила Надя, решив, наконец, что самое время поговорить.
- А я еще покурю. А ты ложись, тебе завтра в техникум, забыла, прогульщица?
- Костя, а ты ложись со мной, - выдохнула она, - места хватит…
- Вот выдумала, выдумщица. Иди, иди, - он опять мягко развернул ее за плечи, - Иди,  двоечница.
Но она вывернулась.
- Я без тебя не пойду. Это твоя раскладушка.
Круглая, большая луна смотрела в окно кухни, бледно освещая незамысловатые узорчики обоев и упрямое Надино лицо. Костя знал, что она упряма. Но настолько?..
- Хорошо, - сказал Костя, - пойдем.
Он вытащил из шкафа запасное одеяло. Снял свитер, брюки.
- Ложимся в разные стороны, спиной друг к другу. Легли – уснули.
Они сели, смешно провалившись в мягкий брезент, он – слева, она – справа, кое-как улеглись. Укрываясь каждый своим одеялом.
«Как глупо, - думала Надя, - Он просто издевается надо мной».
Ногам было холодно от железного ребра на краю раскладушки, они просто обжигались об него, а коленки вообще лежали на весу, и снизу продувались сквозняком.
«Сейчас или никогда», - мелькнуло в голове, и она стала переворачиваться, чтобы обнять его, прижаться крепко и сказать самое главное.
Но как только она привстала, Костя, провалившись, занял все ее прежнее место. Кажется, он уже спал. Тогда Надя встала и пошла в кухню, попила воды, вернулась. Он спал. «Я совсем, совсем не интересую его», - душила обида, - «Чем же я хуже Катьки? Я и моложе, и стройнее».
Эта мысль вселила в нее новый прилив вдохновения. Она кое-как улеглась и крепко прижалась к нему всем своим продрогшим телом.
- Костя… Костя…
-  Даже не думай, - тихо,  четко проговаривая каждое слово, сказал Костя, - Я старый и одинокий, у меня никогда не будет детей.
- Ну и пусть…
Надя и сама не хочет детей - знает, в каких муках они рождаются, ее тетя чуть не умерла в родах. Надя с детства помнит это страшное слово «разрыв». А еще у беременных отекают губы и нос. На лице появляются тёмные пятна. А еще женщины уродливо толстеют. Ее мама, например, так и не смогла похудеть. Носи потом такое большое тело. И муж разлюбит. Нет. Ей и не нужно детей. Орут ночами. Она же слышала, как ругаются из-за этого их соседи-молодожены. Она вечно заспанная, растрепанная, он – нервный. Нет и нет!
- Ну и пусть, Костя, - настойчиво повторила Надя, - мне не нужны дети… 
- Не пусть. Ты молодая, здоровая. Тебе рожать надо. А мне мою беду одному нести.
- Я хочу быть только твоей… Костя…
-  Тебе надо учиться. Выкинь из головы, спи. Спокойной ночи, вернее, утра.
Он встал, натянул носки, брюки, свитер, потом повернулся к ней, укрыл ее и своим одеялом. Сестренка друга – это и его сестренка.
- Спи, лунатик. Мне уже пора. Пескова не буди, пусть отсыпается, ему в ночь.    

                                                        *  *  *  *  *

   Плохо спалось сегодня Тамаре Ямской. Ох, плохо. То ли чесноку на ночь наелась – зарекалась ведь! Как поест – такое приснится! Вот и сегодня. Ну, к чему бы, например, спустя четыре года после смерти вдруг Рая Гурова приснилась? Будто во дворе у них, и звала куда-то. Тамара во сне вроде и знала уже, что умерла она, не шла с ней, а она ее за руку и в дом, и в комнату Надюшкину. Тамара вырывается из рук, кричит, а та ведет. К столу письменному подвела, и ушла. Она смотрит ей вслед, а та поворачивается и на стол показывает. Ну не страсти ли?
Проснулась Тамара в холодном поту. Господи, а вдруг с Надей что? Почему в комнату к ней, да к столу?  
Целый день над сном раздумывала, к чему бы? А чуть забудется – тревога на душе. Так и пошла к Матрене. Не хочешь – а пойдешь. Разное про Матрену в селе говорят: и травки заговорные знает, и нашептать может, и кто-то, якобы, видел, как на утренней зорьке она в росе кувыркалась. Всякую всячину говорят, только слушай. Ну и по снам, говорят, мастерица. Ей разгадать, вроде, как орешек щелкнуть.
Домик Матрены на отшибе села стоит, ближе к лесу. Идти  - жуть. Но надо. За Надюшку – кровиночку, хоть к черту в пасть.
Вошла в Матренены сенцы, козами пахнет. В избе что ли держит? На лавке ведро с водой. Нагнулась Тамара хлебнуть, от страха в горле пересохло, а тут и бабка откуда ни возьмись. В фуфайке, с клюкой. Клюка загнутая, то ли палка, то ли костыль. Кому скажи – не поверят. Голова её платком клетчатым, обтрепанным по краям, обмотана. И нос крюком вниз – ну точно, баба Яга. Стоит на пороге, смотрит в упор.
- Я, бабуль, по делу к тебе… - пролепетала Тамара, вспомнив, за чем пришла.
- Знаю, - тихо прохрипела Матрена.
- Знаешь? Откуда? – У Тамары по спине мурашки побежали.
- А кто ж ко мне так ходит? Знамо, по делу. Зайдешь в избу?
-  Нет-нет. Я тут расскажу. Сон мне приснился…
Всё рассказала Матрене Тамара. Голос дрожал, мысли путались, насилу осилила. А Матрена ей и посоветовала дочкин стол открыть. Всего-то. Если б знала, ни за что б не пошла. Как сама то не догадалась? Чукча!
Вот и залезла Тамара к Наденьке в стол в надежде загадку разгадать. И среди тетрадочек, в самом уголке нижней полочки письма нашла. Письма, как письма, армейские, без марок. Пять штук. Только прочитала она и обомлела. Письма то не Наденьке, а Катьке Гуровой. Перевернула конверт – точно, от Кости Чижова. И адрес Катькин. Да как же они к Наденьке то попали?
И осенило тут материнское сердце.
- Ох, Ваня, Ваня, - сказала на другой день мужу, когда тот, придя из совхоза, за стол сел, - Не могу больше скрывать, расскажу.
Муж чуть ложку то и не выронил, поперхнулся.
- Ты что, Том, в своем уме? – сказал Иван, откашлявшись, - Так и подавиться можно.
Вытер губы с подбородком, отложил в сторону полотенце.
- Ну, теперь говори, раз невтерпеж.
- Ох, Ваня, Ваня! Не знаю, с чего и начать. Помнишь, к нам девчушка прибегала? С Ленькой нашим училась, помнишь? Мать у нее еще умерла… учительница… после экзаменов…
- Ну, помню. Гурова Рая, царствие ей небесное. Мы с ее мужем еще в школу вместе ходили. Хорошая была. Он ее с Урала, что ль, привез. А сам в ту пору заболел. Долго она за ним ухаживала, ему и мертвому, - муж перекрестился на икону в углу, - завидовали. Красивая, образованная. Любой бы рад жениться.  А она – нет! Родила и баста. Никого не допустила.
- Ты сам то не сватался? – спросила Тамара.  
- Куда ж я? Скажешь… Да мне б отец… Мне тебя подыскивали, - Иван лукаво взглянул на жену. Краснощекая, круглолицая вошла она в их дом. Не любил, но привык, кажется, и полюбил потом.
- Ходил, пади? - странной, какой-то давно забытой улыбкой осветилось Тамарино лицо, - Не посмотрю, что скоро дедом станешь!
- Ладно, ладно, не отвлекайся, когда это было то?!!
И рассказала она про письма Костины, и про то, что во сне видела. Лишь про Матрену утаила. Не одобрит Иван, заругается, что к бесноватой ходила.
- Нехорошо это… с обмана то начинать, - закончила свой рассказ, - Господь он все видит!
- Не каркай - накаркаешь. Нечего было еще этого Чижова поваживать…
Любили они свою кровиночку. Младшенькая, большеглазенькая. Хотели дочку – и родилась. Пылинки с нее сдували. Все тумаки Ленька собирал. А ей и кусочек лучший, и платьице.
- Может, зря в город отпустили? А, Иван, может вернуть? – не спалось ночью Тамаре.
- Не вернешь, - вздыхал Иван, - и техникум опять же. Зря, что ль поступила?.. Как ты, что ль, в доярки?
И решили они, что учиться Надя будет. Вот только пусть ее Ленька от Чижова заберет. От греха подальше, да и не пара он ей.

                                                   *  *  *  *  * 

    Сестра раздражала Леньку. Он и сам бы не смог ответить – чем? Когда-то он ждал ее появления. С нетерпением. Отец всегда говорил, что будет девочка, и Ленька мечтал, как он будет возить ее в коляске, маленькую, с бантиками, почему-то представлялось, в белой панамке.
Он и имя ей придумал – Галинка. Галинкой звали городскую девочку, внучку их соседки Авдотьи. Галинка всегда, кажется, и в дождь, носила на белой курчавой голове белую панамку, и когда проселочной дорогой, мимо их домов, гнали стадо, она убегала за калитку. Леньке было смешно – он коров не боялся, у них две их было, и он демонстрировал перед Галинкой свою храбрость – брал палку и ловко отгонял брюхатых от забора. Ни одной не позволялось тереться об него рогами. В глазах городской девочки он видел восторг. А что нужно влюбленному в награду?!
Но, во-первых, сестру назвали Надей. Во-вторых, чуть, что не так, она орала, как резанная, особенно когда он пытался покачать ее на руках или накормить булкой с вареньем. В третьих, ему всегда за все попадало, и за булку, и за варенье, и за то, что без спросу вытащил ее из коляски.
Дальше – еще хуже. Она падала – виноват Ленька. Ее обстреливают пульками соседские мальчишки – опять доставалось Леньке – не заступился. «Пусть не дразнится!», - говорил обиженный Ленька, но не тут то было, маленькая лгунишка кричала, что она не дразнится! Верили ей.
И вот сейчас он, женатый человек, скоро сам станет отцом, приехал к своему другу, чтобы забрать от него сестру. Опять виноватый – его друг. А что Надька сама к нему напросилась, мол, в общежитие она не хочет, это в учет никто не берет. Что она ему в однокомнатной квартире, как собаке пятая нога. Что сам Чижов на раскладушке спит, а ей, как принцессе на горошине, диван уступил.
Ничего не берут в учет его родители. Одни они – правильные.
Они и от Нины, жены его, носы воротили – бедная, мол. Как заржавелой пилой надпилено его сердце отцовскими словами: «Это что ж, сынок, у них вся стена в книгах! Уж не солить ли они  их собираются?»   
Все у отца с расчетом. Копейка к копейке. Не дом, а копилка. Кому только разбивать ее? Ни за что не вернется он в деревню. Лучше будут квартиру в городе снимать.  Это он в детстве не понимал, за что их на селе куркулями зовут, плакал. 
Вот Нина говорит не ссориться с отцом, мол, у него своя правда.  А какая же это правда? Нина вон со свом отцом и в Крыму была, и в Гаграх, и в Волгограде. И что ни спросишь у ее отца – все расскажет. А Ленька отца за книгой и не видел ни разу! Как не видел еще Москвы, не видел моря, гор.  Нет тут правды никакой. Этому другое объяснение есть - невежество.
Целый час сидит он в кухне, ждет, пока у сестры кончится истерика, и она начнет собирать вещи. Хорошо хоть Кости нет – стыдоба! Бегает Надька взад-вперед, то к нему, то обратно в комнату, будто потеряла что-то. Остаться хочет. Но он непреклонен – от матери наказ получил.
- Да кто мне запретит? Мама! Кто она такая, чтобы судить меня? Сама прожила в дерьме, среди коров и свиней, как же, авторитет!
- Среди этого дерьма была и ты, - сказал ей Ленька.    
А потом были ручьи слез. Надя зарыдала, плашмя упав на диван. Потом завыла:
- Не буду в общежитии жить, сказала, не буду!
Но он, кажется, и не против:
- Живи в селе!
Злится Надька, не знает на ком зло сорвать. Ноготок, видите ли, сломала! Ой, ой! Права Нина, избаловали девочку – в жизни ей туго будет с людьми ладить, сама себе не рада будет.
Ленька даже знает, что больше всего сестренку коробит. То, что все ее подружки-первокурсницы теперь узнают – не только квартиры, но и никакого жениха у Надьки Ямской нет!
«Что ж, время есть, где час, там и два подожду», - вздыхает Ленька,  сотый раз перечитывая в газете первый абзац.
С горем пополам сестра успокоилась. Собрала вещи. Ленька вывел ее, как арестованную. Она – впереди, он – позади, с двумя чемоданами. Тяжелая ноша – платье, кофточки, сорочки, брючки, свитера. Много барахла накупила мать-колхозница.
Вышел Ленька, захлопнул за собой дверь. Лязгнул на прощанье английский замок.
«Вот пиявка-то, - подумал, - даже записку Косте не оставила. Неблагодарная. В кого ж она такая уродилась? Чьи гены? Или сама по себе выросла, как бактерия… в благоприятной почве?» 

                                                    *  *  *  *  * 

Пришла зима, холодная и бесснежная. Скупилось небо, с утра помелькают снежинки, покружатся в морозном воздухе, мелкие, редкие, и все. До следующего дня. А пора бы. Дни  короткие, рано темнеть начинает. А к вечеру и вовсе тьма непроглядная. Попробуй что рассмотреть.
Так-то, вроде, все вычислил-выследил Костя, на какой автобус Катя садится, где выходит, куда идет. А после того, как однажды до самого ее дома ехал за ней по темным переулкам, после того, как выяснил, что тот, на «Волге», не муж, похоже, и не любовник – каждый раз он заходит, а потом выходит, не оставаясь ночевать, решил, что будет провожать ее всегда. Мало ли, каких дураков нет на белом свете, напугают, или еще чего…
Так вот и встречал, и провожал тайно до калитки, но не всю же жизнь так! Сердце разрывается, стучит иногда у самого горла, так поближе подойти хочется, в гости пригласить.
Пришел как-то пораньше, сел в кресло у регистратуры, ждать стал. В поликлинике к этому времени никого. Так, пробежит какой-нибудь паренек или девушка, и опять пусто в коридоре. Хорошо ей тут работается. В тепле, в чистоте. Пальмы в деревянных кадках по обе стороны холла. Ковер, фонтанчик.
- А вы кого, гражданин, дожидаетесь? – не стерпела таки регистраторша, долго она к нему присматривалась.
- Так любопытно? - спросил он ее ласково.     
Удивительное дело, ему здесь, в этом светлом уютном здании было так спокойно и хорошо, и все проходящие были, как братья и сестры, и сама эта толстая тетя, что глядит на него из-под очков так строго, с плохо скрываемой подозрительностью, тоже была ему родной.
Ему хотелось сказать ей что-нибудь доброе, веселое, чтобы она оторвалась от своих бумажек, улыбнулась ему в ответ.
После такого ответа-вопроса недовольная регистраторша смутилась, скорее, от его голоса, мягкого и нежного. Так много за последние годы был Костя вынужденно злым и даже жестоким, так много – хмурым и молчаливым, что хотелось расслабиться, по-домашнему отдохнуть.
Были бы в руках цветы, он, не раздумывая, подарил бы их этой не очень приветливой гражданочке, которая ничего не видит дальше своего регистрационного окошечка. Она, конечно, и слыхом не слыхивала о каком-то там долге перед Отечеством, о настоящей, до последнего вздоха, мужской дружбе, о любви. Если только по телевизору видела. Ее дело – авторучка и бланки, и чтобы были в холле тишина и покой.
Но зато она знает, замужем или нет Катя Гурова, есть ли у нее ребенок, ежедневно видит ее, разговаривает с ней.
И главное, ей по большому счету наплевать на все: и на то, что где-то в далеком краю молча поднимаются в атаку наши ребята, падают, оглушенные, убитые и раненные, и на всю эту будничную суету, и на больных, и на Катю тоже, у нее дома свои болячки, свой муж, свои дети.
Костя встал, хотел подойти к маленькому окошечку, поинтересоваться, что все-таки регистраторше известно о Кате, прежде чем он встретит ее саму? Но удобно ли? Пока он решался, отвернувшись к окну, мимо него по гулкому кафелю простучали каблучки. Он почувствовал спиной, что это Катя, оглянулся, она тоже оглянулась.
- Добрый вечер, - сказал Костя, подойдя ближе.  
- Здравствуйте, - ответила она.
Костя не мог оторвать от нее глаз – она… она… тот же растерянный взгляд, та же полуулыбка. Что же сказать ей, такой родной?
- Можно вас проводить?
Катя ничего не ответила, смутилась, вышла на улицу, он – следом.
Мела поземка. Снег серебрился под фонарями, гонимый сухим морозным ветром, ложился на голую землю мелким крошевом.
Катя поправила шапку, натянула ее, тоненько связанную, поглубже на светлые кудряшки, подняла воротник.
- Холодно…
Еле-еле удержался Костя, так хотелось обнять ее, как раньше, когда сидели они на прохладной заре, пока не прокричат петухи, пока стадо не прогонят. Сколько нежности нерастраченной чувствовал он в себе. Ну и пусть у нее муж, ну и пусть сын. Не отнимет он ее у них. Он просто спросит,   как жила она, как живет, не обижает ли кто? А если кто обижает, он тому глотку за нее перегрызет. И за мужа ее, и за сына. Лишь бы она счастлива была, его вишенка.
- Вы у какого врача лечитесь? – спросила, нарушив молчание, Катя.
- Я не лечусь, я комиссию проходил.
Она понимающе кивнула.
- А я вас спутала… с одним человеком…
- Я так и понял, - улыбнулся он, - Он вам небезразличен? Вы так бежали…
Костя щекотал свои нервы, и, видимо, не только свои.
- Очень даже небезразличен. Я его люблю, - ответила Катя прямо, как только она одна могла сказать, искренне и открыто.
Они дошли до остановки. Костя уже тысячу раз пожалел, что он без машины. И почему он подумал, что так будет лучше? Чем лучше? Чтобы втискиваться сейчас в этот переполненный автобус?
Но уже через минуту он был благодарен и автобусу, и неизвестно куда и откуда спешащим мужчинам и женщинам, дедушкам и девушкам, которые так близко и неизбежно прижали их  друг к другу. В этой тесноте, ощущая запах ее шерстяной шапочки, на которой еще дотаивали снежинки, ее  нежных, почти выветрившихся духов, он совсем потерял голову.
- Катя… - сказал он и осекся.
- Что, Костя?.. – ответила она, и безудержные слезы покатились из ее глаз.
- Катя… Катенька… ну не надо, ну, прости меня, дурака, - Он обнял ее, и прижал к себе еще сильнее, чем смогли прижать их друг к другу люди, движущиеся мимо них в разных направлениях, входящие и выходящие на остановках. Как он был благодарен им сейчас, родным и хорошим.
Оставшуюся часть пути они стояли молча, она – уткнувшись заплаканными глазами в его куртку, он – крепко обхватив ее руками.
Уже освободились места на сиденьях, а они все стояли. И вдруг Костя  спросил:
- Выходим?
Катя шмыгнула носом, посмотрела в окно:
- Откуда ты знаешь?         
Костя не ответил. Только помог ей спрыгнуть со ступенек.
- Господи, ты давно следишь за мной…
-  Виноват, – сказал он, - Прости…
Катя не понимала, о чем он? Не прислал ни одного письма, не приехал к ней. Зачем же теперь следить?
- Я оставляла адрес Наде Ямской, но ты и им не писал...
- Им не писал. Но тебе… пять писем из учебки… мало? – тихо спросил он.
- Ни одного не получила…
- Странно, - сказал Костя.
Если бы перед ним была не Катя, а другая – не поверил бы. Но она не умеет врать.
Они прошли магазин со светящейся витриной и вывеской, завернули в арку между двух пятиэтажек, и там, в затишье, в стороне от прохожих, Костя остановился, преградив ей путь.
- Можно тебя поцеловать? – только успел спросить, как губы их уже слились в поцелуе…  
Они целовались, кажется, вечность, спрятавшись в этом глухом безлюдном переулке…
-  Ты не спешишь? Разве тебя не ждут?
- Есть спички или зажигалка, посвети.
Он нащупал в кармане коробок, достал, чиркнул. Она посмотрела на часы. А сердце  сжалось, словно его укололи.
- Как же не ждут! Еще как ждут! – сказала Катя, - И волнуются уже!
Они пошли. Оба молчали. Катя не хотела прежде времени говорить о сыне. Лучше будет тайной. А ему почему-то стало противно и обидно за эту свою беспомощность. «Она не виновата, ясно, но теперь она – чужая! Вон как торопится, боится опоздать…
- Ревнивый? – Костя не узнал своего голоса.
Катя сначала не поняла, а потом быстро сообразила, о чем он.
- Еще бы! – ответила, улыбаясь, - самый большой ревнивец, ни шагу от него!
«Издевается, - подумал он, - И поделом мне».
- А не боишься, что со мной увидит?
- Как же не боюсь? Думаю вот, что скажу ему. Но, он, скорее всего, уже спит.
«Так рано, - удивился Костя, - Время то еще детское».
Но ничего не сказал, только остановился напротив того дома с красной крышей, и синим заборчиком,  который через дом от ее дома стоит, чтобы никто не заподозрил его Катюшу в измене мужу:
- Ну, пока, - говорит, - рад был увидеться.
А Катюша веселится чему-то, прямо светится вся от счастья. «Любит своего, - думает Костя, - Как его когда-то, а, может, и больше, чем его». 
- Пока! – говорит.
Он развернулся, и пошел. Далекий и родной.
Поземка уже прекратилась. Было тихо, свежо, поскуливала у соседей собака, но не гавкала, чувствовала, наверное – своя.
«Нет, не женатый ты, Костенька!» - подумала Катя и побежала за ним.
- Костя, ну зачем ты так, родной мой, любимый! Нет у меня никого! И не было, кроме тебя! Веришь, единственный мой?!! Веришь?
- Верю, Вишенка моя, верю, не плачь, - целовал он и губы ее, и щеки, и слезы, - кому же верить мне в жизни, как не тебе?
- Пойдем, Костенька, пойдем, ждут нас давно!
- Нас?
- Нас, Костенька, нас.
- И меня? - Костя шел, но никак не мог понять, кто еще мог его ждать? Да во всем мире он больше никому не нужен.
- Я хотела как лучше, хотела сюрпризом, понимаешь?
- Понимаю, - но он решительно ничего не понимал. Бред какой-то.
Они поднялись на веранду, Катя тихонько постучала.
- Катюш, ты? – спросила Варвара.
- Я, я, баб Варь, открывай!
Дверь открылась, Варвара прошла вперед, пока они разувались в коридоре, Катя крикнула ей:
- Чайник ставь, баб Варь, я не одна и мы продрогли.
- Хорошенькое дело, на ночь чай пить! – было забурчала Варвара, но когда вышла из терраски, спохватилась. Перед ней стоял  высокий, справный парень с приятной наружностью и распахнутыми, внимательными и совсем беспомощными глазами. Он снял шапку, и от волнения сжимал ее в руках.
- Костя?..
- Костя! - ему почему-то захотелось расцеловать эту добрую женщину, почти старушку, но она опередила его, подошла, наклонила к себе его голову мягкими теплыми ладонями и поцеловала в краешек губ:
- С возвращением тебя, сынок! – и заплакала, отвернувшись.
Ну, конечно, это она вместе с Катей ждала его. Как мог он не понять!
- Спасибо вам, что ждали меня, - сказал Костя дрогнувшим голосом. Вот ведь. Не знал он  материнской нежности, и вдруг почувствовал ее, и понял, что ни с чем ее не сравнить.
А Катя уже и на стол накрыла, садись, мол, жестом показывает.
Сели они втроем, вдруг Варвара как что вспомнила, выскочила куда-то.
- Ешь, ешь, не стесняйся. Ты дома здесь, - смеется Катя.
Не успели и борщ похлебать, как Варвара вернулась. В руках – бутылка.
- Коньяк мой самодельный! Я его для этого случая берегла! Не верите? Четыре года выдержки!
За все время Варвара про сына ни слова Косте не сказала, поняла, значит, Катюшин знак, который та ей в терраске показала.

                                                              *  *  *  *  *

  - А розочки на могиле твои были? – шептала Катя, когда лежали в зале на полу. Варвара бы им и на диване своем постелила, да сломанный он стоит, не раскладывается.
- Нет, нет, - покачал он головой, - С чего это ты взяла?!!
- Твои, твои! Я тебя по ним вычислила! А еще по голосу твоему… и по глазам…
Чуть не слетело с губ: «Они у тебя, как у Стасика».
- Это ты меня вычислила? – хмыкнул Костя.
- Да, да, и не смейся! Я все про тебя знаю. И где служил, и где в госпитале лежал, и с чем лежал, знаю.
- Следопытик ты мой… - Костя прижал ее к себе.
- Да, да, и ты еще ответишь мне за нарушение клятвы!
- Отвечу, отвечу, за все отвечу… а, между прочим, я по уважительной причине ее нарушил. Ты же бросила меня!
- Я бросила? Это ты меня бросил! Ты, ты!
А потом она вдруг успокоилась, притихла. Стала обдумывать, как завтра лучше сюрприз ему устроить. Сегодня-то Стасик уже спал. Хорошо, что завтра суббота, не надо на работу вставать.
- Катя, Кать, не спишь? – шепотом спросил Костя. Все-таки ему не терпелось признаться ей сразу. А то потом дальше - больше не честно будет. И когда она отозвалась, сказал:
- Катя, а операция у меня не только на лице была, знаешь?
Она покачала головой.
- Мне, Катя, доктор сказал, что детей у меня не будет...
Он уже приготовился выслушать что-то важное и трогательное от нее, но она, увы, запросто, даже не задумавшись, выпалила:
- Фу ты, напугал. Я уж думала, серьезное что.
- Да ты что, Катюш, разве это несерьезно? Ты молода еще...
- Спи, не выдумывай, утро вечера мудренее, - сказала Катя, зевая.
Он замолчал, а она, повернувшись к нему, зашептала горячо:
- Все у нас будет. Все-все, слышишь?
И Костя в первый раз усомнился в словах московского доктора.

*  *  *  *  *

Рассвет, словно специально для них, запаздывал. Не спешил. Зато снег валил хлопьями. Белый, пушистый, чистый. Катя встала, раздернула пошире шторы. Белым бела земля, и крыши в снегу, и деревья, и скамейка Варварина, на которой они летом у дома сидят, и даже в Стасиковом огромном грузовике, с которым он вчера на улице играл, полный кузов снега. А вот и он сам с лопаточкой вышел. Варвара его гулять выпроводила, поверх пальто  свой шарф повязала. Его то шарфик вон на стуле висит. Интересно, сколько же времени уже?
Костя тоже проснулся, рукой к себе поманил.
Она опять нырнула к нему под одеяло.
- Ты вот мне вчера про сюрприз говорила, а я ведь тоже для тебя приготовил.
- Как интересно!
- Считай, что два дела в жизни сделал. Дерево посадил, помнишь, вишенку у твоего дома?
- А второе?
- Ну, конечно, это домом не назовешь, но гнездышко для нас свил.
Костя сказал это так смешно, так ласково, что Кате захотелось немедленно признаться ему.
- Кость, а там снег выпал…
- Так рано? - удивился Костя.
И тут она решительно встала и потянула его к окну.
- Идем, я тебе кое-что покажу…
Катя опять раздвинула шторы, он стоял позади.
- У-у, да тут зима…
- А что еще видишь?
- Дом вижу, лавочку вижу, воробышка…
- Где воробей? – удивилась Катя.
- А вон, за забором, с лопаточкой.
- Не воробей, а Чижик, - тихо сказала она.
- Велика разница, - не понял Костя, - Глянь, он сюда идет, в калитку заходит, глянь-глянь, как к себе домой!
Катя замолчала. Как же сказать?
- Костя…
Костя вдруг понимающе, как будто вспомнил что-то, спросил:
- Твой?
У Кати перехватило дыхание. Надо же, столько готовилась, и все не так! Да как он мог так подумать? Разве он не верит ей?
- Наш, - сказала она, но не весело у нее как-то получилось.
- Как наш? – спросил он.
- А вот так. Ты в сентябре ушел, а он в апреле родился. Это и есть мой сюрприз. И третье дело в твоей жизни. Стасом я его назвала.
Катя обернулась, а Кости рядом нет, и одежды его нет. Она бросилась за ним, выбежала из зала. А тут Варвара застыла у окна, слезы по щекам размазывает.
А за окном  все сугробы взъерошены, Костя на коленках ползает, Стасика в грузовике катает. И чем громче Стасик смеется, тем пуще у Варвары слезы бегут.